Стругацкие "За миллиард лет до конца света".
Я хочу все-таки объяснить тебе, что происходит.
Ты, кажется, вообразил, что я собираюсь с голыми руками идти против танка.
Ничего подобного. Мы имеем дело с законом природы. Воевать против закона природы - глупо.
А капитулировать перед законом природы - стыдно. В конечном счете - тоже глупо.
Законы природы надо изучать, а изучив, использовать. Этим я и собираюсь заняться.
***
С того момента, как я прочитал телеграмму, все мысли и чувства были у меня как бы анестезированы,
а сейчас вдруг разом разморозились, заработали вовсю - вернулся ужас, стыд, отчаяние, ощущение бессилия,
и я с невыносимой ясностью осознал, что вот именно с этого мгновения между мною и Вечеровским
навсегда пролегла дымно-огненная непреходимая черта, у которой я остановился на всю жизнь,
а Вечеровский пошел дальше, и теперь он пройдет сквозь разрывы, пыль и грязь неведомых мне боев,
скроется в ядовито-алом зареве, и мы с ним будем едва здороваться, встретившись случайно на лестнице...
А я останусь по сю сторону черты вместе с Вайнгартеном, с Захаром, с Глуховым - попивать чаек
или пивко, или водочку, закусывая пивком, толковать об интригах и перемещениях, копить деньжата на "запорожец"
и тоскливо и скучно корпеть над чем-то там плановым...
Да и Вайнгартена с Захаром я никогда больше не увижу. Нам нечего будет сказать друг другу, неловко будет
встречаться, тошно будет глядеть друг на друга и придется покупать водку или портвейн, чтобы скрыть
неловкость, чтобы не так тошнило...
Конечно, останется у меня Ирка и Бобка будет жив-здоров, но он уже никогда не вырастет таким, каким я хотел бы
его вырастить. Потому что теперь у меня не будет права хотеть. Потому что он больше никогда не сможет мной
гордиться. Потому что я буду тем самым папой, который "тоже тогда-то мог сделать большое открытие, но ради тебя..."
Да будь она проклята, та минута, когда всплыли в моей дурной башке эти проклятые м-полости!
***
Мы смотрели друг другу в глаза, и за толстыми стеклами очков его не было ни напряжения, ни натужного бесстрашия,
ни пылающего самоотречения - одно только рыжее спокойствие и рыжая уверенность в том, что все должно быть
именно так и только так.
И он ничего не говорил больше, но мне казалось, что он говорит.
Торопиться некуда, говорит он. До конца света еще миллиард лет, говорит он.
Можно много, очень много успеть за миллиард лет, если не сдаваться и понимать, понимать и не сдаваться...
И я опустил глаза. Я сидел скорчившись, прижимая к животу обеими руками свою белую папку, повторял про себя - в десятый раз,
в двадцатый раз повторял про себя:
"... С тех пор все тянутся передо мною глухие, кривые окольные тропы..."